Сложность

Есть некое определённое этическое представление о том, что сложность — это благо и что, таким образом, самодовлеющая сложность является целью искусства, коль скоро мы предполагаем, что оно должно к благу стремиться.

Мне это представление совершенно чуждо. Моя этическая позиция заключается в том, что о простом лучше говорить просто, а о сложном — не усложняя его сложности.

К примеру, алхимические трактаты сложны, но они и сообщают о сложном. Плотин пишет об исключительно сложных вещах, но он никогда не стремится ни усложнить их вдобавок и намеренно, ни опростить до профанации смысла. Его письмо изоморфно своему предмету, и это не вопрос стилистики, а именно что этический выбор.

В самодовлеющей сложности можно, на самом деле, упрекнуть уже Джойса, хотя у него она исходит из предположения, что текст может онтологически превзойти реальность, и к этой идее у меня никаких претензий нет. Наоборот, как нереалист я считаю, что именно этот мотив служит единственной апологией литературной деятельности вообще. Сложность Джойса заключена именно в тексте как первой реальности, а не в его отношении к изображаемому объекту. Это так и в «Улиссе», и тем более в Finnegans Wake, который как некий словесный объект и вовсе не предполагает конвенционального чтения.

А вот о Пинчоне, к сожалению, я такого сказать уже не могу. И поэтому для меня Пинчон всегда остаётся чуждым, ибо я не нахожу за его преднамеренной сложностью чего-то, ради чего она могла бы существовать. Ничего, кроме интеллектуальной игры в «распутывание связей», которая, может быть, кому-то и нравится сама по себе, но которая, на мой взгляд и с моих позиций, в конечном счёте неэтична.

То же самое, хотя и с поправками, можно было бы сказать и о поэзии. Этика самодовлеющей сложности, за которой скрывается в лучшем случае банальность, а в худшем — согласие с реальностью мира сего, находит немало сторонников среди современных поэтов. В английском языке есть слово amphigory, которым называют хитровысказанную бессмыслицу в стихах, претендующую на статус чего-то очень значительного и существенного. В русской литкритике я не встречал такого термина, хотя у нас есть и небезызвестные поэты, сделавшие эту самую «амфигорию» центром своей поэтики. Но поэзии самой по себе гораздо легче быть или казаться реальностью первого порядка, поэтому, по устранении амфигории, речь должна идти о качественном отношении поэтического мира к миру вообще.

И конечно, высочайшей формой письма я нахожу такое, которое о сложном может говорить просто, но не опрощая, а самой этой простотой создавая неисчерпаемую глубину текста, энигматичность, превосходящую любую мыслимую сложность мира. Таковы, например, «Дао дэ цзин» или «Евангелие от Фомы». Поэзия Тракля, которого я поэтому предпочитаю Целану, или Стивенса. Проза Кортасара или Беккета и т.д., — конкретные имена здесь уже сильно обусловлены вкусом и обстоятельствами и не имеют значения, по большому счёту.

Но главной ценностью в той этике, которой придерживаюсь я, будет точность. Точность, а не сложность. Это не антонимы, конечно, но на практике они нечасто совпадают. Точность же здесь следует понимать в снайперском смысле: как точный выстрел в голову реальности этого мира.

[20.08.2025]