Выскочка

Видели, как два трамвая синхронно заворачивали на путях друг навстречу другу; их тела сомкнулись на поворотном углу, их пассажиры, если таковые были, смотрели в лица своих визави и, вероятно, узнавали друг друга. Их ходовые части с тяжёлыми буксами были сделаны из упругого, пронизанного силовыми сквозняками металла, изгибавшегося, как рыба, вынутая из воды. Смазанная густым пахучим маслом, серебряная чешуя беззвучно скользила в упорных солнечных ладонях. Их было два. Ближний трамвай был красного цвета; дальний, казалось, ещё краснее.

За столиком справа сидела взрослая женщина с чересчур бледно напудренным лицом и с нею девочка лет восьми, полноватая, с наглым взглядом. Они ели пиццу, вернее, девочка ела неохотно, а женщина всё больше читала и печатала что-то в телефоне. Сверху пахло липой.

Тонущий в пучине весьма злобной воды корабль со вскинутыми руками — вот что было изображено у выхода на веранду, на бамбуковой стене. Круги расходились со звоном. Бокал бледного вина едва заметно ныл на одной ноте, побуждаемый симпатическими колебаниями жаркого воздуха. Если попросить заменить на другой — принесут хуже, он будет фальшивить. Алиса, официантка с пышными тёмными волосами, рассеянно стоит в проёме двери, слева от морской катастрофы. Её накладные ногти слегка царапают глядящую из кармана пачку сигарет. Наконец, она срывается, уходит вглубь, к бару, в подсобку. Посетителя безуспешно атакуют осы.

Рекой неутомимо заведовал древний зеленоватый дух, в чьём присутствии на пальцах оседала тонкая плёнка слизи. Он направил её между холмов, выровнял берега, особенно высокий, идущий местами аккуратно под линейку. S. прикоснулся рукою к руке N., похожей на тонкую чёрную гусеницу в тени огромного треугольного рекламного щита, бесполезного в дневном свете. Вверху зазвенел трамвай, и красные птицы молча поднялись с зеленоватой воды в небо. Ты всё не так понимаешь, сказал он. Она отвернулась и снова поняла не так. По набережной струился какой-то дым, так низко, что обойти его было невозможно. Алиса провела по нему нервными ногтями, и края их стали чёрными, как будто обгорели.

Вода переливалась через края бокала, распластанного в жаркой медузе воздуха. Осы старательно превращали мёд воды в вино. За столом справа девочка дерзко смотрела в свои глаза, возясь с остывающей пиццей и перемазавшись ею как будто нарочно. Лицо бледнолицей женщины отражало на неё неодобрительный свет её телефона. Так не бывает, закричали с отдалённого столика. Мёртвые всегда задают вопросы. Они не станут принимать за чистую монету всё, что ты им наплетёшь. Ещё как бывает. Ложь вызывает у них ностальгию. Этим нужно пользоваться.

Видели, как белый прогулочный катер, медленно и маслянисто скользя вдоль высокого берега реки, вдруг зацепился брюхом за выброшенный со дна крючок, развернулся наполовину и, клюнув носом в воду, стал тонуть у всех на глазах. Плавники зелёной воды, пробравшись на палубу, уверенно тянули его вниз. Не мгновенно, но весьма быстро, вскинув погибшие руки, он ушёл под воду, оставив в недоумении крики, всё ещё доносившиеся с отрешённого берега. Погода шалит, говорили за отдалённым столиком. Бледная лицом женщина, отставив в сторону свой телефон, неодобрительно посмотрела на наглую девочку. Не будь такой выскочкой, сказала она.

Мёд воздуха переливается через стеклянные перегородки людей и предметов. По вечереющей набережной носятся огромные белые шары, едва касаясь асфальта, с надписями, которые нельзя прочесть человеку. Остановившись, они зависают в воздушном парке, а затем с художественной силой бросаются прочь, в обратном от себя направлении. Длинные речные чайки колышутся фосфорическими струнами в убегающих от фокуса углах зрения, над ленивыми лодками, чьи ритмичные носы толкаются в козырёк тени. Тень велика и подкрашена красным.

В устье моста видели, как длинноволосый юноша с лицом, тонущим в восковой пастели, склонившись над бронзовым контрабасом, выписывал смычком сложные легато на одной струне. N. стояла в редкой толпе напротив него, прямая и неподвижная, в ожидании, когда он закончит эту партию и поднимет голову. Тёмные ноты проникали в её слух через камни моста и гравитационные токи, тягучими ростками всходившие из них в пурпурную полосу неба. Он не поднимет, это не он. Его здесь вообще никогда не было. N. вздохнула, немного шатнулась и полезла гусеничной рукою в сумочку за деньгами.

Сладкая вата летела по детской набережной, сшибаясь колючими хлопьями и огибая стекло людей и предметов, перед которыми выпячивался горкой раздувшийся воздух. В аттракционах, у колеса Уробороса, что-то испуганно плакало слитно с тенью, с потёкшей каплей умбры в неподвижном жаре.

Вы знаете, что у пространства есть не только кривизна, но и паспорт, пела сухая баба двум свидетелям, пойманным на отчуждённость от вечернего ленивого зноя. Они вспыхнули, как спирт на ватной палочке. Можно узнать, кто оно и откуда. Бывает, что оно в бегах, тогда нужно принимать меры. Меры бывают трёх родов: экстренные, надлежащие и движимые информационной избыточностью. Бывает, что оно не наше, залётное. Тогда повезёт, если выберемся, золотые мои.

У парапета, над потемневшей рекой круглое лицо наглой девочки соперничало с облаком красной сладкой ваты, то заслонявшим её, то вторгавшимся колючей текстурой в голую детскую кожу. Она была одна, мимо гуляли раздражённые мамочки с колясками, в которых спали одинаковые, как слова, младенцы. Алиса отрывисто, механически произносила их в трубку телефона, держа взгляд на длинном столбике пепла на конце напрасно тлеющей сигареты. В ответ оттуда раздавалось зеленоватое сияние, столь же равнодушно обволакивающее её накладную голову. Птицы молча сели за шумным мостом.

Слышали, как зазвенел снизу поворачивающий трамвай, слегка поколебав ток гравитации, ростками безупречных ос восходивший в пурпур неба. Вы знаете, что у пространства есть родословная? Они не знали. Тусклые тела их, выстроившись в ряд, медленно и маслянисто хромали по набережной, как будто собирали собой весь мусор опыта, зрения, тяготения, чувства. На тёмной лодке рыбак в сожжённой за день солнцем шляпе, наклонившись через бортик, внушал неподвижность послушной и гибкой рыбе. Они проползли вдоль всей длинной набережной, оставляя за собой смазанную перцептивную пустоту, и скрылись в уже молчащих аттракционах. Там заиграла музыка, и она была дурна собой.

Река, напитавшись жаром и звуками, плоско лежала в нижней части всего вещества. Слышали под козырьком тени какой-то плеск, вначале одиночный, а затем широкий и шумный, забивавший сдавленные крики, но совсем не долгий. Солнце отчуждённо село по ту сторону взгляда, который бродил по верхушкам тени и пытался поймать, как, одна за одной, торчащими носами лодки погружались в тягостную воду, разводя ей круги на погасшем блеске. Женщина с бледно напудренным лицом, отделившись от позднего шума, подошла к темнеющему парапету. Не будь же такой выскочкой, неодобрительно сказала она в сторону наглой девочки. Та с вызовом отвернулась круглым лицом ко всё ещё людному мосту.

С моста же видели, как в обратном от бывшего солнца направлении, по тёмному небу, из единственной точки стремительно приближалось, разрастаясь колючими краями, и светилось всеми подробностями своей раздражённой фактуры яркое красное облако, постепенно заполняя собою то, что здесь привыкли считать пространством.

Подсвеченные сиянием, птицы молча поднялись в неподвижный воздух.